Єдність у розмаїтті

PRAWDA CZY KOLE*

Наталья ГОРБАНЕВСКАЯ

Кто расскажет, кто поверит
В горы трупов по утрам...
Велимир Хлебников, 1921

От редакции. Эта статья Наталии Горбаневской, легендарной женщины – поэтессы, переводчицы, правозащитницы, участницы диссидентского движения в СССР, участницы демонстрации 25 августа 1968 года против введения советских войск в Чехословакию – написана пять лет назад, но прочитали мы ее только сейчас. Она по-прежнему актуальна, как неизменны боль и память о жертвах кровавых режимов.

Чем эти «горы трупов» отличаются от тех, что были зарыты близ каждой советской областной тюрьмы? Лишь тем, что они были раскрыты и предъявлены миру в 1943 году, а потому на десятки лет стали предметом не глухого молчания, а глухой лжи. О лжи прежде всего – этот фильм. И о памяти.

Жены, мать, сестра – ждут (но не дождутся) своих живых, помнят своих погибших. В этих нескольких женщинах как бы сосредоточилась вся национальная память поляков о злодеянии. Глазами одной из них, жены расстрелянного в Катыни генерала, мы дважды видим «горы трупов». Сначала немецкую хронику, которую ей показывают немцы, желая, чтобы она выступила по радио, – выступить отказалась. Пот ом на площади освобожденного Кракова, в толпе, она смотрит советскую хронику, которая должна заставить поляков поверить, что это было преступление гитлеровцев, – поверить отказалась. И только в финале Вайда показывает нам расстрел и катынские рвы средствами художественного кино. И вот тут, как нигде на протяжении фильма, думаешь о наших погибших – замученных на следствии, померших в лагерях от голода и болезней, загазованных, как тамбовские крестьянские повстанцы (и об этом успел написать Хлебников), наконец, расстрелянных. Захороненных повсюду, в том числе и в этом же Катынском лесу, еще до поляков. И не забудем, что массовые расстрелы начались не в 37-м и не в 37-м кончились, тогда они лишь достигли своего пика.

В прошлом году я впервые побывала в Медном, где на одном мемориальном кладбище лежат шесть с лишним тысяч поляков из лагеря в Осташкове, расстрелянных в подвалах Калининской областной тюрьмы весной 1940-го, и около пяти тысяч советских граждан (необязательно русских – там, например, много карелов: в Тверской губернии издавна были карельские деревни), расстрелянных там же в 1937–1938-м. Молодая сотрудница музея рассказала нам, как расстреливали советских граждан, в частности упомянула, что стреляли (в затылок – это теперь каждому известно) из немецких пистолетов «Вальтер». – Из «Вальтеров»? В тридцать седьмом? – удивилась я, помня, что вальтеровские пули в черепах катынских убиенных по сей день служат некоторым, чтобы доказывать, что осуществление катынского убийства руками НКВД – «геббельсовская пропаганда». – Да, – ответила девушка, – расстреливали по двести человек в ночь, и совет ское оружие не выдерживало.

Оружие – не выдерживало. Как же нам, живым, все это выдержать? Как было это выдержать – не говорю даже: польским офицерам на краю катынских рвов, в подвалах Калинина и Харькова, – но тем, кто их ждал, кто оставался верен им и их памяти?

Не всякий выдерживал.

Две сестры Поручика-Пилота, Агнешка (Магдалена Телецкая), вернувшаяся в Краков после участия в Варшавском восстании, и Ирена (Агнешка Глинская), директор школы в «новой Польше». Антигона и Йемена. Антигона похоронить Ореста не может, но решает поставить ему надгробную (без гроба) плиту с надписью: «...погиб в Катыни в 1940». Ее сестра хочет спасти в текущей жизни то, что можно, твердо уверенная, что «свободной Польши никогда не будет». Польские гэбэшники («убэки») арестуют Агнешку прямо на кладбище. Плита разбита – трещина не дает увидеть ни мест о гибели, ни дату.

Дата – вот что больше всего пугало и разъяряло коммунистические власти той, несвободной Польши. Они бы и согласились на один-другой памятничек «жертвам немецко-фашистских оккупантов» и с датой «1941» – такой долго стоял в Катынском лесу. Когда памятники (камни или кресты) с правильной датой появлялись на польских кладбищах (один был даже поставлен открыто – в период легальной «Солидарности»), их под покровом ночи разбивали или уво зили.

Жена Профессора (Майя Коморовская) получает из немецкого концлагеря урну с прахом мужа (по сравнению с нашими, гуманисты. Правда, тут и вспоминаешь: «...мы попали в лапы гуманистов». Что тот «гуманизм», что этот), но продолжает надеяться, что сын Анджей жив: невозможно же потерять обоих. Его нет в оглашенных немцами списках. Но вот возвращается – с востока, с марионеточной польской армией, – его друг, Ежи, тот, что в списках был: он отдал Анджею связанный ему матерью свитер с его именем – так оно попало в списки. Оказывается, можно потерять и мужа, и сына. Одного забрало гестапо, другого расстреляло НКВД.

Страшный, очевидный, но многих до сих пор смущающий параллелизм двух тоталитарных режимом появляется в картине с первой сцены – на мосту. 17 октября 1939. Толпа беженцев движется на восток. И внезапно оголтелый крик: «Возвращайтесь!» – с той стороны тоже начинают притекать беженцы, спасающиеся от восточного союзника Третьего Рейха. Немецкие офицеры дружески беседуют с красноармейскими командирами, наблюдают за погрузкой пленных, которых повезут на восток. Да и пропаганда – коммунистическая и национал-социалистическая – весьма похожа, даже если в случае Катыни «геббельсовская пропаганда» в своих целях использовала несомненную трагическую правду…

Позволю себе закончить стишком, который я написала, вернувшись из Варшавы в Париж.

 

Анджею Вайде

Божьи мельницы мелют медленно,
а все-таки смелют.
Все, что было в мэки смелено,
все посмеют
перемесить в это тесто памяти,
которое всходит
над горизонтом, и наши пажити
правду уродят.

* Не перевожу, каждый поймет.

Новая Польша №10/2007
Мирослав МАРИНОВИЧ
Иосиф ЗИСЕЛЬС
Вячеслав ЛИХАЧЕВ
Олег РОСТОВЦЕВ
Віталій НАХМАНОВИЧ
Микола КНЯЖИЦЬКИЙ
Володимир КУЛИК
Виталий ПОРТНИКОВ
Олег РОСТОВЦЕВ