«ГЛАВНОЕ – УМЕТЬ ДЕРЖАТЬ ГОЛОВУ. ДАЖЕ КОГДА ОНА НЕ ДЕРЖИТСЯ НА ПЛЕЧАХ»

ВС – 389/36, в просторечье «Пермь-36», – это печально знаменитая зона для политических заключенных, расположенная в двухстах километрах, если по старой дороге, или в ста, если по новой, от Перми, в тридцати – от станции Чусовская, куда приходили вагоны с осужденными по политическим статьям (в сталинские времена – по «58-й» со всеми ее многочисленными вариантами, в позднехрущевские, брежневские, андроповские, черненковские и горбачевские времена – по «70-й», опять же с подпунктами и добавлениями), в деревне с незатейливым именем-названием Кучино: теперь здесь мемориальный музей истории политических репрессий «Пермь-36» – единственный в стране музей-лагерь ГУЛАГа...

«Пермь 36» делилась на две: «полосатую» – здесь был особый, согласно УК, режим, самый тяжелый, и зеки ходили в полосатых робах – и «строгую».

«Полосатая», помимо многочисленных (7 – только видимых) систем ограждения, представляла собой один барак, внутри разделенный на несколько бетонных мешков: одиночные камеры; двойки; камеры штрафного изолятора; большая камера, где зеки работали – собирали утюги; комната особого отдела; отдельно – специальная комната, куда вход даже конвоирам был заказан – здесь стояла аппаратура прослушки; плюс – еще одна комната, которую бывшие зеки затруднились именовать – что-то вроде «красного уголка» или «ленинской комнаты» (здесь показывали кино, чаще всего – «Чапаев»), хотя таких, дорогих каждому вольному советскому человеку, названий в «полосатой» конечно же быть не могло. В камерах – одна либо две подвесные кровати: железная рама, дощатый настил, сверху – матрас. В штрафной матраса не было. Бушлаты должны были выдавать, если температура в ШИЗО опускалась ниже 14 градусов. Но градусник «ниже», по словам Ковалева, никогда не показывал. В бараках «строгой» части зоны температура во все сезоны, кроме лета, держалась в районе 8–11 градусов. Вряд ли теплее было и в «полосатой». По утрам, после подъема, подвесные кровати зеки должны были убирать. Можно было стоять. Можно было сидеть – узкие бетонные табуретки, сверху – деревяшка.

Облокачиваться на закрепленную к стене кровать – нельзя. Василь Стус, осужденный к 15 годам заключения в зоне «особого режима» за публикацию стихов за границей, однажды облокотился и угодил в штрафной изолятор, из которого он уже не вышел. Версий его смерти в камере ШИЗО, как минимум, четыре. Точно известно лишь одно: он погиб за несколько дней до заседания Нобелевского комитета – в 1985 году Василь Стус был выдвинут на соискание премии в области литературы. Ему и принадлежат эти слова, вынесенные в заголовок: «Главное – уметь держать голову. Даже когда она не держится на плечах». Балиса Гаяускаса, активного участника литовского национально- освободительного движения, сначала посадило гестапо, потом НКВД – он провел в лагерях 35 лет. «Я сидел от Сталина до Горбачева», – говорил он. Сначала получил двадцать пять, потом три года был на свободе: взялся переводить на литовский «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицина – впаяли «десять» и отправили в «полосатую» зону. В конце августа 1991 года Гаяускас вместе с коллегами захватил здание вильнюсского КГБ: Литва – единственная из республик бывшего Советского Союза, где жертвы узнали, благодаря открывшимся архивам (хотя, говорят, многое чекистам удалось-таки увезти в Москву), имена своих стукачей и палачей...

В «полосатой» зоне сидели так, как сейчас сидят заключенные, осужденные к высшей мере или к пожизненному заключению. Заключенные не должны были видеть друг друга: тех, кто сидели по двое, вдвоем же вели на работу в специальную камеру – так, чтобы в коридоре, не дай бог, ни с кем не столкнулись, вдвоем и на просмотр кинофильма, вдвоем и на прогулку.

«Прогулочный дворик» – одно из самых сильных (моих) впечатлений от «полосатой» зоны. Дворик пристроен прямо к бараку и обнесен высокими, метра в два с половиной, стенками, сверху – колючая проволока, а уже за ней – небо. С внешней стороны – лестница и площадка, на которой все 45 минут ежедневной прогулки за зеками наблюдал вохровец. Все пространство «прогулочного» дворика – полтора метра на полтора. И так – месяц за месяцем, год за годом: пять, десять, пятнадцать лет. Сорок пять минут – дворик полтора на полтора, 23 часа 15 минут – бетонный мешок с узким зарешеченным, прикрытым «намордником» (жалюзи, пропускающие лишь полоску света) окном; сокамерник, вохровец, особист; холодная баня, кинофильм «Чапаев», ящик параши с крышкой в углу; блоки утюгов; баланда; из удовольствий – чай, махорка на 3–5 рублей в месяц, книга – почтой да заляпанные пальцами особистов письма из дома. Все. А жизнь – одна. И никого, заметьте, не убивали, не грабили – писали стихи и прозу и требовали свободу для своего народа. Платили же своей свободой: пять лет, десять, пятнадцать, двадцать пять… И сорок пять минут прогулочного дворика: полтора метра на полтора с небом – в перекрестьях колючки… Смогла бы? Нет, однозначно, не смогла бы. Значит – в «сучью зону»? Нет, невозможно. Куда?.. Но «прогулочный дворик» полтора метра на полтора – это выше всяческих сил. Моих...

ШИЗО – это карцер, куда по УК нельзя было заключать больше, чем на 15 суток. Наказание ПКТ могло быть вплоть до шести месяцев. В ШИЗО на ночь не выдавали постельное белье – спали на досках, в ПКТ – выдавали. В ШИЗО полагалось питание по норме «9А», так называемое пониженное, но зато каждый день. В ПКТ могли посадить и на норму «9Б» – кормление горячей пищей через день. Это означало следующее: в «пролетный» (голодный) день давали кусок хлеба на завтрак, полтора – в обед и еще кусок – в ужин. Плюс – полная кружка горячей воды. В нормальный (?) день приносили и горячую баланду. Профессор биофака МГУ имени Ломоносова (он занимался применением математических методов в биологии), Сергей Ковалев подсчитал, что кормежка по норме «9Б» была ниже так называемого основного обмена – то есть энергообмена, необходимого для поддержания нормальной работы сердца, легких и т.п.: организм занимался самоедством – сначала съедались жиры, потом в ход шли строительные блоки – белки. В ПКТ Ковалев провел дважды по шесть месяцев. И снова, заметим, Ковалев никого не убивал и даже расхищением социалистического имущества не занимался – издавал хронику того, как «догоняли и обгоняли Америку», строя общество всеобщего благоденствия, и попутно – во «Славу СССР» – попирали все и всяческие права. За то и питался по норме «9Б» – ниже «основного обмена»...

Первые свои шесть месяцев в ПКТ Ковалев получил за обращение к Белградскому совещанию стран ОБСЕ – первому из международных собраний, проводившихся после подписания Хельсинского соглашения 1975 года, третьей частью которого была Глава о правах человека. Генсек Леонид Брежнев под этим соглашением, напомню, поставил свою подпись.

Обращение начиналось словами: «Западный мир стоит перед выбором, от которого нельзя отказаться» – либо давить на Советский Союз с тем, чтобы оный выполнял требования Хельсинского соглашения о соблюдении прав человека, либо – забыть, что такое соглашение существует.

Это обращение Ковалев написал, сидя в «строгой» «Перми-36». Как писал – не так интересно. Интересно – как из лесного лагеря, расположенного в двухстах километрах от краевого центра, это обращение дошло до Белграда.

Весь процесс, как о нем поведал Ковалев, рассказывать не буду – слишком физиологично... Впрочем, письма на волю шли порой, и минуя пищеварительный тракт. Помогало известное российское противобюрократическое лекарство: так о начавшейся бессрочной голодовке в зоне «Пермь-36» западные «голоса» сообщили буквально через день-два. «Понимаю, что информацию передали через надзирателя. Понимаю, что фамилии не назовете. Единственно прошу, скажите: из новых надзирателей или из старых?», – спрашивал как-то гражданин начальник. (В месяц в зоне одному зеку выдавали 5 рублей.) «За пять рублей ксиву передал бы старый, за двадцать пять – новый, а за пятьсот – и вы, гражданин начальник», – отвечал зек. Спроси этих бывших зека сейчас, сегодня, как было имя-фамилия того надзирателя – не скажут. Западло.

Наконец, был и третий путь – то самое тюремное братство, за которое поднял свой тост Арсений Рогинский – ныне один из руководителей историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал».

В России ведь зека и тюремщики – понятия переменные. В том смысле, что сегодня ты – тюремщик, а завтра – зека, хотя наоборот – реже. А потому любой нормальный тюремщик всегда и везде помнит, что завтра он может оказаться зека.

Вскоре после прибытия в лагерь Рогинский оказался в ШИЗО. (Сидел Рогинской по сфабрикованной уголовной статье в уголовной зоне – это важное уточнение для нашей истории.)... и пребывал в полной интеллигентской своей растерянности. Подвесная койка, бетонная табуретка, умывальник, параша в углу, прямо перед ним – «глазок» в двери, в котором стекло пропало уже не одну отсидку назад. «Вдруг в этот глазок, – рассказывал Рогинский, – влетел мякиш. И не просто мякиш – к нему была прицеплена нитка. Я понял, что надо нитку тащить. Потащил – влезла привязанная к ней аккуратно папироса, за ней спичка, за ней то, об чего этой спичкой надо чиркать. Потом еще одна, и еще, и еще. Потом раздался звук по стене, возле параши. Я понял – не головой, нутром понял: надо поскрести по стене: штукатурка отвалилась и в образовавшейся дырке показалась кружка с чаем. И вот сижу я камере, курю сигарету и пью чай. Счастье. Тут открывается дверь и входит гражданин начальник… «Ну что же вы, Рогинский, сидите, курите, пьете чай», – перечисляет охранник все то, что в ШИЗО делать категорически запрещено. «Ну, вы бы хоть замазали», – укоризненно поясняет гражданин начальник ничего не понимающему в тюремных делах «ботанику» Арсению Рогинскому. А дальше охранник соскреб со стены немного штукатурки и залепил глазок в двери камеры. Так, чтобы зек мог спокойно попить чайку и выкурить сигаретку в ШИЗО, где делать это было категорически запрещено.

Мы – и сидевшие, и не сидевшие – чокнулись за «великое тюремное братство» и пошли дальше осматривать «строгую». В дальнем левом углу – уже сгоревший рабочий барак: там Ковалев нарезал резьбу в детальках, из которых потом в «полосатой» Бородин, Лукьяненко, Стус, Гаяускас и другие в полосатых робах собирали блоки. Норму он, профессор МГУ, матбиолог Ковалев выполнял всегда ровно на 103%: меньше нельзя – одна-другая детальки могут оказаться в браке, больше нельзя тоже – увеличат норму. Ниже 100 процентов тоже нельзя: повод отправить в ШИЗО. План – это было святое!

«Как могли (вариант – посмели) развалить Советский Союз! – восклицают нынешние пропагандисты. – Великая была страна». Ну да, «великая страна», в которой профессора крутили резьбу в детальках только за то, что читали то, что считали нужным, писали то, что считали необходимым, и распространяли информацию, поскольку право на нее является неотъемлемым для любого человека.

Вот потому и развалилась «великая страна».