Я ЗДЕСЬ

Шекспировскому Шестьдесят шестому сонету уже бог знает сколько лет, а зву­чит он все как новенький. А это потому, что текущая жизнь нам «подбрасывает» все новые и новые свидетельства его вечной правоты. И ведь точно же, ведь и правда невыносимо «наблюдать, как наглость лезет в свет... и знать, что ходу совершен­ствам нет, и видеть мощь у немощи в пле­ну, и вспоминать, что мысли замкнут рот, и разум сносит глупости хулу».

Этот пастернаковский перевод вели­кого сонета я снова вспомнил потому, что в наши дни с заметной частотой и повы­шенной эмоциональностью разные люди повели разговоры, объединенные общим грифом «пора валить».

Это все, причем в более крупном мас­штабе, было и в середине 70-х, когда в каждой компании, где мне приходилось проводить время, говорили именно об этом. Много говорили. Горячо, страстно, иногда ссорясь, иногда ссорясь серьезно. И очень многие «свалили». И мы их прово­жали. Провожали трагедийно, то есть на­всегда. Провожали туда, откуда, как тогда было АБСОЛЮТНО известно, НИКТО НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

Я и сам обдумывал, серьезно обдумы­вал возможность этого рокового шага. И мне время от времени снились сны о том, как я оказываюсь вдруг посреди, допустим, какого-нибудь условного Лондона или За­падного Берлина, сновиденческие декора­ции которых я сколько-то лет спустя обрел возможность сверить с непосредствен­ными реальными впечатлениями. Ничего, между прочим, общего. Впрочем, неправда. Общим было распиравшее изнутри ощуще­ние личной телесной и душевной свободы. Это я в своих снах предугадал. Да и не так уж и сложно это было, прямо скажем.

Но я остался тогда. Это решение я пы­тался объяснять себе и другим самыми разнообразными причинами, начиная с личных и семейных (пожилые родители, а затем – их могилы) и кончая культурными, то есть физической невозможностью поки­нуть пространство обитания родного язы­ка, привязанность к которому я ощущал и продолжаю ощущать с необычайной силой. Я остался. И об этом ни разу не пожалел.

Однажды один из друзей, принявших ре­шение покинуть эти пределы, спросил меня в лоб: «Что ты вообще здесь делаешь? И что будешь делать? Ты что, не видишь, что ли, что...» – и так далее. Как это не вижу? Не хуже вас вижу. Но ответил я не так. Снача­ла я ответил цитатой из популярного тогда анекдота. Я сказал: «Живу я здесь».

Мне показалось это достаточно убеди­тельным. Мне, но не собеседнику. «И толь­ко?» – спросил он. «Нет, не только», – сказал я. Потом минутку подумал и неожиданно для себя самого я добавил, цитируя поэта Всеволода Некрасова: «Живу и вижу». А потом добавил еще: «И свидетельствую».

Сказал я это случайно, но чем дольше я «живу и вижу» здесь и теперь, тем боль­шим числом непустых значений загружа­ется в моем понимании слово «свидетель­ствование». Я не люблю слишком пышного и нескромного по отношению к себе само­му слова «миссия», но другого не нахожу. Да, свидетельствование – это такая мис­сия, что поделаешь. Ну, хорошо, не миссия – род занятий. Так лучше. А еще я знаю, что ничей частный опыт не универсален, но иногда бывает поучительным.

Да, свидетельствование. Да, важно знать и понимать, что многие универсаль­ные, казалось бы, категории понимаются в этих наших местах не так, как во взрослом мире.

Как объяснить некоторые кажущие­ся более чем экзотическими особенности здешней общественной и политической жизни, если не понять, что так называемое массовое сознание, как и прежде, базиру­ется на нескольких очень простых схемах. Например на той, что своего ничего нет, а чужое страшно раздражает.

Прежде я считал, что причудливейшие представления о загранице основаны на тотальной информационной закрытости. Что, мол, если бы съездили хоть куда- нибудь или хотя бы хоть что-нибудь чело­веческое прочитали, то и прозрели бы как миленькие.

Так нет же: вот и информация вся под рукой, да и съездили некоторые туда- сюда, а сужденья по-прежнему черпают из забытых газет, а проще сказать, из все того же колхозного радиоузла, принявше­го в наши дни всеохватный масштаб.

Эти гротескные, но вовсе не безвред­ные колхозники, свято убежденные в том, что исконно русский фрукт апельсин был выведен в их колхозе великим агрономом Мичуриным, успешно скрестившим ан­тоновку с кормовой свеклой, и есть, соб­ственно, социальная база здешней урка­ганской власти.

Как объяснить многие вещи любозна­тельному, но простодушному наблюдателю, не объяснив того, что обитая в государстве, где постепенно законодательно закрепля­ются различные дикарские поверья и пре­дания, где вера в сглаз, в порчу, в банного, лешего и домового не только радостно по­ощряется верховными жрецами, но и бди­тельно охраняется следственно-судебными институтами, необходимо все время быть начеку, чтобы случайно не присесть на какой-нибудь священный пенек, не прикос­нуться невзначай к какой-нибудь тотемной зверушке или не разбудить громким пени­ем какого-нибудь раздражительного духа.

Свидетельствование, да. Но не только.

Когда-то, еще в упомянутые семиде­сятые, я раздумывал о том, какие обсто­ятельства все-таки могут заставить меня уехать, и решил для себя, что это может произойти только в одном из двух случаев. Первый – это изгнание, то есть решение, которое принимаю не я. А второй – это ре­альная угроза жизни. До тех пор, пока нет ни того, ни другого, я здесь.

Я здесь и буду здесь, пока здесь будет хотя бы несколько человек, с которыми мне не скучно разговаривать, с которыми мне весело и содержательно сидеть за одним столом, вместе с которыми мне не стыдно и не страшно пройтись по улицам родного города или «посметь выйти на площадь».

Пока будет здесь сколько-то человек, для которых важно и значимо мое здесь присутствие, я здесь и буду. Потому что эти люди, о которых я говорю, и есть, собствен­но, моя страна, как бы она ни называлась в разные годы своей и даже моей жизни. Потому что если я возьму и «измучась всем» все-таки приму тягостное решение, то «другу трудно будет без меня». Я здесь.