СМОТРИТЕЛЬ

Мудрый швейцарский писатель Макс Фриш в одном из своих поздних эссе задал себе такой вопрос: может ли быть родиной идеология? Я впервые прочитал эти слова в каком-то журнале в лагере. Там же, у Фриша было и такое: если ро­дина не любит тебя, значит ли это, что у тебя нет родины? Шел 1973 год, я, молодой зэка, привыкал к неволе, к каким-то странным, прежде невидан­ным людям, окружавшим меня. Их, состарившихся солдат украинского и балтийского сопротивле­ния, родина явно не любила. Потому и держала в тюрьмах и лагерях долгие двадцать пять лет. Они, наши лагерные «старики», знали: родина – это прежде всего воспоминания, родина рождается из множества воспоминаний, которые не имеют в памяти точной даты.

Там, в лагере, я достаточно скоро понял: они воевали на своей земле, те, другие, пришли к ним. Ломать их устоявшуюся жизнь, казнить их извеч­ного Бога. Они сопротивлялись. Как могли, как умели. Долго сопротивлялись. А потом – двадцать пять лет тюрем и лагерей. Вышли немногие. Я, дитя большого города и русской культуры, быстро нашел к ним тропинку, встал с ними рядом. Полю­бил их, таких далеких от всего того, что я знал и умел раньше. Милые мои друзья, давно ушедшие в небытие, Йонас Матузявичус, Дмытро Басараб, Иварс Грабанс, Васыль Пидгородэцький.

Сейчас мне труднее. Некоторые слова по­теряли смысл. Профессиональными патриотами стали активисты советской поры, нещадно бо­ровшиеся с проявлениями «украинского буржу­азного национализма» и их носителями. Безбед­но доживают свой земной век старички, прежде выступавшие в качестве литературных экспертов в судебном преследовании Ивана Свитлычного, Васыля Стуса, Игоря Калынця и десятков подоб­ных им «антисоветчиков-националистов». Истово крестятся на глазах публики воинствующие атеи­сты, в новой послесоветской жизни ставшие вне­запно демонстративными христианами.

Сегодня мне одиноко. Все чаще и чаще я ощу­щаю себя смотрителем на кладбище. Поправляю памятники, пропалываю тропинки, ведущие к могилам. Трава забвения буйно закрывает про­ходы. Никому не нужные проходы к усопшим. К их трудной тюремной жизни, к их лагерной без­будущности. Мертвые, они по-прежнему невос­требованы. Родина их по-прежнему не любит.

Иногда меня спрашивают: почему не уехал? От этой тоски, от этого странного нежелания людей уважать и любить самих себя. От этого зияющего пустотой чувства собственного досто­инства. Не уехал. Потому что знаю: на этом клад­бище необходим смотритель.

23 апреля 2013 г.