«ИЗГНАЛИ ВСЕХ БЕССУДНО И БЕСПРАВНО…»
(СТРАНИЦЫ ИЗ КНИГИ «КРЫМСКИЕ ТАТАРЫ.
1941–1991 (ОПЫТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ»)

Гульнара БЕКИРОВА,
историк, публицист,
главный редактор сайта «Крым и крымские татары»

В ночь с 17 на 18 мая во всех населенных пунктах Крыма к изгнанию крымских татар одновременно приступили более 32 тысяч оперативников, офицеров и бойцов НКВД-НКГБ. Со всех сторон полуострова к узловым железнодорожным станциям потянулись грузовики с несчастными людьми, которых силой загоняли в товарные вагоны. Куда их увозили, люди не знали...

Дорога в неизвестность (а маршруты следования в лучшем случае стали известны лишь во второй половине пути) запомнилась всем, кто ее пережил. Основную часть выселенцев составляли женщины и дети, размещенные в товарных вагонах, оборудованных нарами:

«В вагоне было много семей. Нас ехало три семьи – 18 человек. Нас десятеро и семья сестры отца – 3 человека и другие сестры – 5 человек. У них не было ни одного мужчины. А у нас было два мужика – два моих брата: Эфрасияб 1931 года рождения и Оздемир – 1940-го. Остальные 16 человек были все женского пола – такое феминистское сборище. Моя мама 1899 года рождения была среди них самой старшей» (Касиде Бекирова).
В дороге кормили плохо, эшелоны подолгу простаивали; было много больных и умерших, тела последних конвоиры, без всякого оформления документов, попросту выбрасывали по пути следования эшелона.
1941: последний мирный май крымских татар на родине. Фото из журнала «National Geographic», архив Гульнары Бекировой

Основную часть крымских татар направили в Узбекистан. В деле «Материалы по выселению из Крыма» в Государственном архиве Российской Федерации (ф.9479, оп.1с, д.179) среди прочих документов сохранилась и телеграмма заместителя наркома внутренних дел Узбекистана Бабаджанова в адрес Л.Берии о прибытии последнего эшелона с депортированными крымскими татарами.

«Москва, НКВД СССР – тов. Берия
Докладываю об окончании приема эшелонов в расселении спецпереселенцев крымских татар в Узбекской ССР. 8 июня с.г. прибыл и разгружен последний эшелон СК-579 в составе семей 385, людей 1813, в том числе: мужчин – 303, женщин – 685, детей – 825, для Кашка-Дарьинской области. Всего принято и расселено в Узбекистане спецпереселенцев семей 33 775, людей 151 529, в том числе: мужчин – 27 558, женщин – 55 684, детей – 68 287. Умерло в пути следования во всех эшелонах 191 чел. Расселено по областям: Ташкентской 56 362 человека, Самаркандской – 31 540 человек, Андижанской – 19 630 человек, Ферганской – 16 039, Наманганской – 13 804, Кашка-Дарьинской – 10 171, Бухарской – 3983. Расселение в основном произведено в совхозах, колхозах и предприятиях промышленности, в пустующих жилых помещениях и за счет уплотнения местных жителей. Бабаджанов.»

В отличие от тех, кто занимал их дома на родине, спецпереселенцев на новых местах никто не ждал. Никому не было дела до того, чтобы обеспечить их хотя бы самым необходимым. В память переживших депортацию навсегда врезался момент прибытия и первые впечатления от новых мест.
«Нас выгрузили в степи. Повезли в колхоз Ворошилова-2 – дали дом, как сейчас помню, без крыши. Четыре стены. Камыш набросали, рядом рос камыш. Шакалы придут, рядом воют. Нас четверо детей, отца не было. Братьев забрали в колхоз» (Эсвет Бариев).

«Через 18 суток уцелевших прямо из поезда на станции Милютинская погрузили в машины и ночью привезли в горы. Кругом одни камни. Ни деревца, ни избушки... Сами выдолбали что-то наподобие окопов. Со временем каждой семье выдали по пять горбылей. Так появились крыши» (Эскендер Идрисов).

Крымскотатарские спецпереселенцы были определены на строительство Фархадской ГЭС в г. Бекабаде, рудники «Койташ» в Самаркандской области и «Ташкент-Сталинуголь», в колхозы и совхозы Ташкентской, Андижанской, Самаркандской областей, Шахризябского, Китабского районов Кашка-Дарьинской области, лесоповалы Сибири и Урала. В большинстве своем размещены они были в неприспособленных для жилья бараках, а на руднике «Койташ» и вовсе оказались под открытым небом.

По данным Отдела спецпоселений НКВД CCCР, в ноябре 1944 г. в местах выселения находились 193 865 крымских татар, из них в Узбекистане – 151 136, в Марийской АССР – 8597, в Казахской ССР – 4286, остальные были распределены «для использования на работах» в Молотовской (10 555), Кемеровской (6743), Горьковской (5095), Свердловской (3594), Ивановской (2800), Ярославской (1059) областях РСФСР.
Когда говорят о том, что были «вывезены все», то речь, разумеется, идет лишь о тех, кто находился в трагическую ночь 18 мая 1944 г. на территории Крымского полуострова. Большая часть мужского населения была в это время в Красной Армии.

Директивы НКВД СССР №1/21826 от 16 ноября 1944 г. и №1/1559 от 12 августа 1945 г. категорически воспрещали «направлять демобилизованных из Красной Армии: чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев – на территории бывшей Чечено-Ингушской ССР, бывшей Карачаевской автономной области и на территорию бывшей Кабардино-Балкарской АССР; калмыков – на территории бывшей Калмыцкой АССР, Ростовской и Сталинградской областей; крымских татар, крымских болгар, греков, армян – на территорию бывшей Крымской АССР».

Свои семьи защитники Родины находили – если, конечно, находили – уже на чужбине, в так называемых местах «специальных поселений». И сами становились спецпереселенцами.

Крымские татары, высланные с семьями под конвоем из Крыма, после того, как их выгрузили на станции в Усть-Лабинске

Безрадостным было прибытие крымскотатарских спецпереселенцев в Узбекистан в июне 1944 г. Непривычный климат, постоянная нехватка питания, а зачастую и крыши над головой, привели к тому, что практически сразу же среди них разразилась эпидемия малярии и желудочно-кишечных заболеваний. Согласно спецсообщению заместителя наркома внутренних дел Узбекистана Меера на имя заместителя наркома внутренних дел СССР В. Чернышова, в июле 1944 г. в Наманганской области болели до 40% спецпереселенцев, а в Пахтакорском районе Самаркандской области наблюдалось «поголовное заболевание малярией».

Вдумаемся только в одну цифру, сохранившуюся в официальной документации. С мая по ноябрь 1944 г. от болезней и истощения в Узбекистане умерло 10 105 спецпереселенцев из Крыма, т.е. около 7% от числа прибывших. А ведь это данные самой власти и только лишь за первые полгода высылки…

Все, кто выжил в эти первые последепортационные годы, вспоминают, что они были самыми тяжелыми. Рассказы очевидцев этих событий на редкость однообразны и отличаются разве что частностями. Общего же очень много – мучительный постоянный голод, болезни (малярия, дизентерия, тиф), изнуряющий труд и умершие – в каждой семье.

«В 1942 году родилась у меня сестренка Халиде, отец ее не видел. Она умерла в Средней Азии в 1945 году, так же, как и две другие сестры – Нефисе 1923 года рождения и Айслув 1928 года рождения... В 1945 году почти месяц мы жили без хлеба, муки, питались только фруктами – абрикосами и яблоками... Мама по селам меняла свои вещи – платки турецкие, платья, кое-что из посуды на молоко, сметану... Так прокормила нас в 1944–1946 годах. А в 1947 чуть не умерли с году – зимой фруктов нет. Выскочила какая-то трава, мы две недели питались той травой (по-моему, это была лебеда). Она одна лишь осталась полусъедобной, правда, говорили, что она тоже ядовитая. И вот за две недели эта трава до того осточертела, я думаю, если еще раз в рот ее возьму, то умру…

А маленькому брату Оздемиру варили кашу, из мельницы ручной мама кое-как очищала около 100 грамм муки. Нашей мельницей пользовались люди, но в последние дни все меньше и меньше. И вот однажды мама выскребла последние полрюмочки муки и говорит: «Это уже последняя мука для малыша, теперь будем умирать с голоду, терпите и кушайте траву». И вдруг мама приносит муку гороховую и яичный порошок. Никаких подробностей не помню, как она их варила. Я уже была в состоянии прострации. Никому до меня нет дел, хочешь – живи, хочешь – умирай, никто не спрашивает о моем или чужом состоянии, и мало кто о чем говорит. Эти 2 недели были на грани голодной смерти... Я только помню события позже, мама говорила, если б не американцы, мы бы умерли с голоду. Оказывается, по Северному пути поставили гороховую муку и яичный порошок. Спасибо этим продуктам, что спасли меня от голодной смерти» (Касиде Бекирова).

Все те, кто пережил эти годы, с особой благодарностью вспоминают матерей, которые в отсутствие мужей – отцов преимущественно больших семейств, поистине героически боролись за жизнь детей.
Вспоминает Айше Сеитмуратова: «Чтобы прокормить детей, мать вынуждена была продавать на базаре вещи. Как-то раз она ничего не смогла продать. Вдруг к ней подошел старик и предложил в обмен на ведро джугары (мука из проса) отдать ее бархатное платье. Не задумываясь, мама сняла платье и осталась в одной рубашке. Мы должны быть благодарны нашим матерям, которые сами не ели, но сохранили жизнь детям. Если бы Тихий океан был чернильницей, то его бы не хватило, чтобы описать трагедию нашего народа».

Адиле Эмирова спустя годы с болью напишет: «Мама! Как она боролась за нашу жизнь! Выросшая в крестьянской семье, с детства работавшая на земле, она с первых же дней жизни на новом месте завела огород. Она научилась варить нам кашу из недозрелых кукурузных зерен. Из картофельных очистков пекла горьковатые на вкус черные лепешечки. По ночам ходила поливать огород: вода на полив распределялась по очереди, часто со скандалами и драками, а ночью было легче взять воду – провести ее из центрального арыка на свой участок. Работала на износ, не жалея себя. И раньше всех ушла из жизни».
***
Столь же тяжелым, как в Узбекистане, было положение спецпереселенцев в других местах их нового жительства – в Казахстане и в российских областях – Горьковской, Ивановской, Костромской, Московской.
И даже спустя два года после выселения, в 1946 г., положение спецпереселенцев оставалось крайне тяжелым. Так, согласно письму НКВД Марийской ССР и СССР, по состоянию на 23 февраля 1946 г., «жилищные и бытовые условия спецпереселенцев крымских татар, работающих в Марийском бумкомбинате, неудовлетворительны. Значительная часть спецпереселенцев проживает в непригодных для жилья помещениях... Теплой одеждой, обувью и другими промтоварами спецпереселенцы снабжаются крайне неудовлетворительно. Из-за отсутствия одежды и обуви 129 трудоспособных спецпереселенцев не выходит на работу. Детские сады и ясли в комбинате не организованы, в результате чего имеют место невыходы на работу трудоспособных женщин».
Ужасные условия труда, отсутствие элементарной медицинской помощи, разделенные семьи, запрет на перемещение за пределы того административно-территориального образования, к которому был «приписан» каждый спецпереселенец, – на такую жизнь обрекли власти целые неугодные им народы.

Условия жизни спецпереселенцев были невыносимыми – тяжелый, фактически рабский труд; полное бесправие и беззащитность перед произволом комендантов и администрации, любая прихоть которых приравнивалась к приказу, за невыполнение которого следовало ужесточение режима и ограничение хлебного пайка.

Устроиться на работу по специальности для спецпереселенца было практически невозможно, при трудоустройстве существовало множество ограничений, юридически закрепленных – например, таких: «В числе неиспользуемых по специальности специалистов и квалифицированных рабочих имеются лица, которые до переселения из Крыма работали в органах связи и на железнодорожном транспорте, где их использовать согласно директивного указания НКВД СССР №1/1447 от 4 августа 1945 г. запрещается».

А вот один из случаев, сохранившихся в документации ОСП НКВД.
В апреле 1945 г. нарком пищевой промышленности Зотов ходатайствовал о переводе в совхоз винкомбината «Абрау-Дюрсо» Краснодарского края спецпереселенца Абдишева Бекира, работавшего в филиале НИИ виноградарства и виноделия «Магарач» Ташкентской области, члена КПСС, директора виноградарского совхоза «Судак» с 1932 по 1941 гг. В письме Зотов cообщает, что Абдишев – «хороший организатор, великолепно знающий виноградарство и виноделие», и сейчас используется не по специальности. Ответ заместителя начальника ОСП НКВД СССР П.Мальцева непреклонен – «перевод разрешить не можем».
Понятно, что подобных примеров, оставшихся за рамками официальной документации, в реальной жизни было множество. Власть, и без того осуществлявшая жесточайший надзор над спецпереселенцами, стремилась исключить малейшую возможность ослабления своего влияния.
Большая часть крымскотатарских спецпереселенцев трудилась в колхозах и совхозах, остальные – на промышленных предприятиях и стройках.

Что представляли собой спецпереселенческие колхозы, каково было положение людей, работавших в них? На этот вопрос ответил Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ»: «Спорят некоторые теперь (и не вздорно): вообще колхоз легче ли лагеря? Ответим: а если колхоз и лагерь соединить вместе? Вот это было положение спецпереселенца в колхозе. От колхоза то, что пайки нет, – только в посевную дают семисотку хлеба, и то из зерна полусгнившего... От лагеря то, что сажают в КПЗ: пожалуется бригадир на своего ссыльного бригадника в правление, а правление звонит в комендатуру, а комендатура сажает. А уж от кого заработки – концов не сведешь: за первый год работы в колхозе получила Мария Сумберг на трудодень по двадцать граммов зерна и по 15 сталинских копеек... За заработок целого года она купила себе... алюминиевый таз. Так на что ж они жили?! А – на посылки из Прибалтики. Ведь народ их сослали не весь.
А кто ж калмыкам посылки присылал? Крымским татарам? Пройдите по могилам, спросите».

Смертность во всех местах проживания крымскотатарских спецпереселенцев была высокой – особенно в первые после выселения годы. По сведениям ОСП НКВД УзССР, «за 6 месяцев 1944 г., т.е. с момента прибытия в УзССР и до конца года, умерло 16 052 чел. (10,6%), а за 1945 г. – 13 183 (9,8%)». Таким образом, в первые полтора года ссылки в Узбекистане погибло почти 30 000 крымских татар, что составило примерно 20% от числа выселенных.

О первых месяцах после депортации свидетельствует Юсуф Гафаров, который был в то время подростком: «Каждый день приходили люди, просили похоронить умерших родственников. Хотя были и другие мужчины, но многие из них уже были не в состоянии ходить, даже с места не поднимались. И так мне одному пришлось и могилу копать, и хоронить – это продолжалось каждый день. Около 50 человек за три месяца пришлось мне одному похоронить. Самая страшная смерть тела – от голода. Это было очень жутко. Одна семья из нашей деревни – 6 человек, умерла от голода, я их похоронил. Из одного дома вынес 8 человек, не знаю, кто они. Выкопал большую яму и похоронил в ней всех».

Если в Узбекистане смертность в 1946 г. стала несколько снижаться, то, например, в Таджикистане положение оставалось крайне тяжелым. Так, в донесении наркома здравоохранения СССР Г. Митерева секретарю ЦК ВКП(б) Г. Маленкову от 24 января 1946 г. говорилось, что среди спецпереселенцев, размещенных в Курган-Тюбинской области Таджикистана, «наблюдается значительная смертность», причина чего – «систематическое голодание»:
«Спецпереселенцы размещены в маломощных колхозах, которые не могут обеспечить их продуктами питания, и основным средством существования их в настоящее время является государственное пособие, выражающееся в выдаче на одного человека в день 200 грамм пшеницы или ячменя.

Для спецпереселенцев не созданы элементарные санитарно-гигиенические условия. Помещения не имеют пола, потолка, спецпереселенцы из-за отсутствия мыла в банях не моются, белье не меняют.
Доводя до Вашего сведения о чрезвычайно неблагополучных санитарно-гигиенических условиях жизни спецпереселенцев, что может привести к вымиранию данного контингента, Народный Комиссариат Здравоохранения СССР просит Вас об оказании помощи в питании путем выделения из государственных фондов основных пищевых продуктов, как-то: муки, жиров, овощей, а также и мыла для санитарной обработки их».

Вопрос о численности крымских татар – жертв депортации, умерших по пути следования и в местах спецпоселений, и сегодня остается дискуссионным. По сведениям «народной переписи», которую провели активисты крымскотатарского движения в первой половине 1960-х гг. путем посемейного опроса, в местах ссылки погибло 46,2% крымских татар. Некоторые исследователи подвергают эту цифру сомнению, считая более надежной официальную статистику, зафиксированную преимущественно в справках о хозяйственно-трудовом устройстве спецпереселенцев и других документах ОСП НКВД СССР – здесь цифра умерших не превышает 20–25%.

Установить истину в этом вопросе весьма сложно из-за отсутствия достоверных статистических данных о численности крымских татар накануне войны (перепись населения 1939 г. не учитывала отдельно крымских татар – в качестве единицы учета был принят этноним «татары»), о мобилизованных в Красную Армию и погибших во время войны крымских татарах.

Возможно, пролить свет на раскрытие этой тайны смогут по-прежнему недоступные исследователям документы – карточки спецпереселенцев, хранившиеся в спецкомендатурах и служившие источником для итоговых документов ОСП НКВД. Совершенно очевидно, что сегодня эти материалы должны стать достоянием общественности и послужить одним из главных источников для создания «Книги памяти крымскотатарских спецпереселенцев».

Еще одним источником к установлению численности жертв депортации могут стать исходные материалы к «народной переписи», проведенной активистами крымскотатарского движения в середине 1960-х гг.
Один из таких документов сохранился в моем домашнем архиве. Он составлен моим дедом, Абдураманом Бариевым, и представляет посемейный список жителей деревни Аджименди (где Бариев жил до депортации) со сведениями о количестве умерших односельчан за период с 18 мая 1944 г. по 18 мая 1947 г., т.е. в первые три года с момента депортации. Согласно этому документу, из 242 выселенных жителей деревни (из них – 111 человек взрослых и 131 – детей и подростков) в первые три года после депортации умерли 90 человек, что составило 37,2%.

Разумеется, сведений по одной деревне недостаточно, чтобы говорить о потерях всего народа. Но несомненно, что анализ достаточно репрезентативной выборки таких материалов может дать весьма точные результаты. Особенно если учесть, что абсолютно достоверной не может считаться и статистика НКВД (в частности, те итоговые документы, которые направлялись местными ОСП НКВД в вышестоящие инстанции) – советская статистика (в том числе и статистика советских карательных органов) никогда не была синонимом точности и весьма часто выполняла сервильные по отношению к режиму функции.
Однако каковы бы ни были цифры смертности первых последепортационных лет – 46,2% по самопереписи народа или 20–25 % по официальным данным, – даже если речь «только» о четверти погибшего этноса, можно говорить о целенаправленном уничтожении этноса и уверенно квалифицировать действия власти как геноцид.

Термин «геноцид» получил закрепление в международной Конвенции «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него», которую 9 декабря 1948 г. на 179-м пленарном заседании Генеральная Ассамблея Организации объединенных наций утвердила и предложила для подписания, ратификации или присоединения. (СССР подписал Конвенцию спустя год, 16 декабря 1949 г. Она вступила в силу 12 января 1951 г. Ратифицирована Президиумом Верховного Совета СССР 18 марта 1954 г. с оговорками; вступила в силу для СССР – 1 августа 1954 г.)

В соответствии с этим документом, под геноцидом понимается: групповое убийство; причинение серьезных телесных или психических повреждений членам какой-то группы; сознательное ухудшение жизненных условий группы, которые влекут за собой ее полное или частичное фактическое уничтожение; предотвращение деторождения среди членов группы; насильственная передача детей из одной группы в другую.

К преступлениям геноцида мировая юридическая практика относит любые действия, направленные не против отдельных людей, которые нарушили закон, а против какой-либо их общности в том случае, когда эти действия наносят серьезный ущерб людям этой группы в отношении здоровья, жизни и продолжения рода. И – что очень важно в данном случае – конвенция гласит, что эти действия власти одинаково преступны как применительно к мирному, так и к военному времени.

В нашем случае именно властью были осуществлены целенаправленные действия по отношению к целой нации, приведшие к гибели значительной ее части. Такие действия советского режима, безусловно, должны квалифицироваться как преступление геноцида.

Собственно, это понимали даже представители власти. В документации НКВД не раз встречаются резолюции энкавэдэшного начальства вроде той, что сохранилась рядом с цифрой смертности крымскотатарских спецпереселенцев за год – с июля 1944 г. по июль 1945 г. – 22 355 человек, т.е. 15% населения – «о высокой смертности указано НКВД Узбекской ССР в заключении за №52/6540 от 19.09.45».

Что же касается трактовок этих сюжетов у мыслящих людей, раньше других разобравшихся в природе сталинизма, то уже в 1950 году одна из первых появившихся на Западе статей о депортации крымских татар – публициста-эмигранта, бывшего советского врача Георгия Александрова – была названа «Истребление крымских татар».

В ней автор дал вполне недвусмысленную оценку политике советского режима в отношении этого народа: «Коммуно-фашисты в СССР, осуществляя строительство своей чудовищной карикатуры на социализм, не останавливаются для достижения своих целей перед физическим уничтожением не только отдельных «классово-чуждых» групп населения, но и целых народов.
Одним из наиболее ярких примеров этой политики, которая в международном праве после войны получила название «геноцид» (истребление народности), и за которую вождей наци судили и осудили на казнь в Нюрнберге, является систематическое и планомерное истребление крымских татар, произведенное советской властью».

До головної сторінки
Контакт

Copyright Форум Націй © 2004-2011
Дизайн та підтримка- О. З.