Зачем национальным меньшинствам нужна сильная доминирующая украинская культура?

Не так давно в Днепропетровск приезжали представители проекта «Восточное партнерство» (ECMI Eastern Partnership Programme – EPP), организованного «Европейским центром по правам меньшинств» (The European Centre for Minority Issues – ECMI). Вопросы умные задавали, мол, что волнует национальные меньшинства, что мешает им развиваться и процветать, какое давление и дискриминацию они (меньшинства) чувствуют. Очень удивились, когда евреи, армяне и грузины довольно слажено заявили – нам мешает жить отсутствие сильной, мощной, доминирующей украинской культуры. «Если вы хотите помочь национальным меньшинствам – сделайте так, чтобы украинский язык звучал на улице, чтобы украинская жизнь была определяющей, чтобы украинство было не по праздникам и не фольклором, а живой, полноводной рекой», – сказала Алиада Мансурова-Канкава из грузинской организации «Эрис-Ертоба». Так удивились защитники меньшинств, что даже обиделись. Сделали вид, что не слышали, ибо не вписывается это в их стандарты. Даже не задали простой вопрос – а почему же национальные меньшинства думают, что им так нужна сильная украинская культура? Зачем она им? Вот в этом вопросе мы и постараемся разобраться.

Давайте сразу договоримся, говоря о национальной культуре, мы не имеем в виду уровень директора Дома культуры или других руководителей художественной самодеятельности. Национальная культура – это не хоровые песнопения, не фольклорный танцевальный ансамбль, не курсы вышивания национальным узором и приготовлений национального вида мяса, завернутого в национальный вид теста. Все это очень внешнее и совсем несущностное. Для того чтобы делать вкусный хачапури не надо быть грузином, джаз прекрасно играют совершенно белые люди, а прекрасные клейзмерские ансамбли могут состоять из 100% баварцев с вполне нордическим и выдержанным характером.

А что же тогда сущность национального меньшинства? Это же все-таки не сумма антропологических признаков – форма носа, курчавость волос, цвет глаз. И даже не язык – каждый из нас знает армян совершенно не владеющих армянским, но от того не перестающими быть частью своего народа. А греки? Забыли все они давно и урумский, и румейский, и понтийский, а новогреческого спокон веку не знали – а, поди ж ты чувствуют, что отличаются от других. И другие их отличают.

Ма ништана? (Чем отличается? – традиционный еврейский вопрос на пасхальных праздниках)

С религией проще. У нее есть каноны и фиксированные правила – веруешь, что Иисус сын Божий, стало быть, христианин, веришь, что Магомет пророк Божий – мусульманин, уверен, что цадик имеет особую силу и совсем другой, чем ты – значит хасид. Очень грубое описание, не так ли? Но верное. В религии есть и множество красивых деталей – у кого орган, у кого хоровое многоголосье, у кого-то икона, у другого скульптура, у третьего потрясающая резьба по камню, но это дополнение, а не сущность. Синагога, построенная в мавританском стиле, не становится мечетью, так же как евреи, изучающие карате, не становятся японцами.

Без чего не может существовать религия? Без чего она становится философией? Без четкого разделения мира. На своих и чужих. На «наших» и «других». Как говорят умные люди, она позволяет разграничить мир по принципу «мы» и «они». (Конечно, еще существует теология, но нас интересует вопрос земной, а не небесный. В конце концов, вопрос «если Бог на свете?» до конца не выяснен, и для данного аспекта это не очень-то и важно. Важно то, что в него верят различными способами, и этими способами пытаются оградить себя от других.)

Легко сохранять религиозную идентичность в условиях общей религиозности, даже если твоя религия – религия меньшинства. Все идут в одну церковь, а ты, с другими такими же выделенными – в другую. Ты точно знаешь, к какой церкви принадлежат твои знакомые (а особенно объекты противоположного пола). Для тебя это важно!

Но и для окружающих важно, к какой группе ты принадлежишь, им не все равно. Это двойная стабилизация – и изнутри, и снаружи. Внешнее давление уравновешивается внутренним.

А если общество секулярно, и никто никуда не ходит? Или готов ходить куда угодно? Если внешнего давления нет? Тогда и ты понимаешь, что для того чтобы «держаться корней», чтобы сохранять идентичность, чтобы не потерять понимание, где «мы», а где «они», тебе надо прикладывать дополнительные усилия. Чаще всего приходится применять такой мощный инструмент как ненависть.

Обратите внимание – мусульмане не чувствовали угрозы, когда жили в христианской Британии, христианской Франции, вообще в религиозном христианском мире. Они понимали, что мир их воспринимает как чужих, что есть разделение, и чтобы изменить это положение, надо сделать осознанные и целенаправленные шаги, затратить немало усилий. Теоретически можно перейти с одной орбиты на другую, как электрон, но для этого нужна энергия, и орбиты эти достаточно определенные.

А сейчас быть мусульманином в Лондоне можно просто перестать. Для этого не надо произносить фраз отказа, клятв при вступлении, проходить церемонии. Ты не переходишь на другую орбиту, просто вымываешься из своей. Можешь пока не кушать свинину, но уже пить виски. Или не пить виски, а жить с христианской девушкой. Ты потерял необходимость решения о вступлении в новую общину и прохождения фиксированного процесса принятия ею. Следовательно, процесс сохранения идентичности возлагается на только одну, прежнюю общину, ей придется действовать за двоих. Ей придется не разграничивать, а ненавидеть.

Представим себе, что больше нет болельщиков «Челси» и болельщиков «Манчестер Юнайтед», а есть только болельщики «Челси» и не-болельщики вообще. Раньше можно было просто не вести себя как болельщик чужой команды. Не носить ее шарфик. А теперь ты вынужден все время таскать на себе шарфик своей команды. Потому что в любой момент, когда ты не ведешь себя как болельщик, ты превращаешься в не-болельщика, а значит – ты должен ощущать и вести себя как болельщик всегда. Двадцать четыре часа в сутки. Что может дать энергию на это? Обычно – ненависть.

Тоже было с евреями в Российской империи. Пока было сильное господствующее православие, пусть и в самых огосударствленных формах, еврейству ничего не угрожало. Да, были выкресты, да, были апикойресы (безбожники) – но они были маргиналами. А вот когда рухнула религия, черта оседлости, процентная норма, когда выход из еврейства перестал быть поступком, а наоборот поступком стало сохранение своей идентичности, вот тогда и появились образцы «новой общности». С евреями это было очень заметно. Именно тогда, еще до Холокоста, рухнула мощная еврейская община и еврейская культура. Она превратилась в советскую и погибла в ней. Погибла общность, специфичность, распалась на отдельные судьбы.

Речь именно об определении своей общности – а не о случаях противопоставления себя этой общности. Как человек осознает себя в качестве отдельного уникального организма – это важно, но не очень. Важнее, как часть какого сообщества он себя понимает, ведет, действует. Атомы – это важно для физиков. Но мы имеем дело с веществами, с реальностью – а она состоит из молекул. Атомы одинаковы – в воде и в мраморе. Но вещества разные, ибо все зависит от молекул и от их сочетания. Можно соединить разные молекулы, и получится новое вещество – так из бретонцев, прованцев и овернцев возникли французы, а из ганноверцев, пруссков и баварцев – немцы. Бывает, что прежде единое (или казавшееся единым) вещество становится разными – таких процессов мы знаем много. Атомы одинаковые, тут шекспировский Шейлок прав – кровь, сердце, страдания, страсти, но дело не в атомах, они только основа для вещества, но не само вещество. Что надо сделать, чтобы национальное вещество не распадалось на атомы? Что сделать, чтобы люди-атомы вернулись в нормальную структуру? Ведь атомизация общества – не прогресс, не освобождение, а деградация, энтропия.

Диалектика национального возрождения

Советский Союз сгинул, но его зло не исчезло, как черное чародейство Саурона после победы Светлых Сил Запада. Яд «совка» до сих пор живет глубоко в каждом из нас и во всем обществе. Например, мы до сих пор думаем, что национальное – это форма, а не сущность. Что оно не непрерывно, а дискретно – можно два часа в неделю ощущать себя национальным меньшинством, танцуя или вышивая, а потом переставать. Но это такое же заблуждение, как думать, что можно быть верующим в церкви, а выйдя из нее – быть… Нет, не атеистом, не антирелигиозным, а просто – не верующим. Национальность – это как пол, как место рождения. Что бы и как бы ты не делал – ты мужчина или женщина, ты уроженец определенного города или села – это вещь постоянная. Всегда. Навсегда. То же с религией – ты всегда католик или протестант, мусульманин или иудей, атеист или адепт вуду. Национальность тоже всегда с тобой – как говорится «сидя в доме своем, находясь в дороге, ложась и вставая».

Это филателистом можно быть пару часов, а потом побыть фотографом или инженером. Национальность всегда с тобой, она и есть ты, конечно не полностью исчерпывая личность, но если бы ты имел другой пол или национальность, это был бы уже не ты. А имея другую профессию или увлечение – был бы все равно ты. Можно даже не думать о своей национальности, но она не перестанет существовать. Арсений Рогинский, председатель правления Международного общества «Мемориал», советский политзаключенный, как-то сказал мне: «Я всегда, ночью и днем, хочу того или нет, ощущаю себя евреем, и это точно, как в лагере – даже когда ты спишь, ты понимаешь, чувствуешь всем телом, всем существом своим – ты «зек», ты в неволе. И национальность то же – она всегда с тобой, внутри тебя». Совок многое сделал, чтобы вытравить это естественное чувство или, по крайней мере, чтобы человек ощущал это как что-то негативное, как недостаток, чтобы стремился избавиться от чувства своей идентичности, чтобы стал атомом, без роду и племени, без истории, без исторической памяти и естественной общности.

Наша задача – как раз вывести национальное из тени, из неосознанного или неосознаваемого, чтобы каждый в каждый момент ощущал свою национальную принадлежность. Не как клеймо, не как что-то неправильное, а как факт. Как свою гендерную принадлежность. Мы об этом не часто думаем, но и не забываем. Мы всегда ее ощущаем.

О, если бы была сильная украинская культура, если бы ее язык, ее цвет, ее аромат доминировал (не удушал, не уничтожал, не раздавливал – а именно доминировал). Тогда можно было бы объяснить ребенку: «Нет, милый, ты не Михась, не Михайло, ты Мишико. Знай кто ты. Ты не такой как они, ты другой породы». Или не Мишико, а Мойше, не в этом суть. Суть в том, что когда есть что-то установленное по умолчанию, то в диалектическом единстве и отталкивании можно сформировать что-то иное.

Но вы скажете сейчас, же есть русская культура. Вот и противопоставляйте себя ей. Но это не так. То, что мы наблюдаем в Украине – это не русская культура, это отсутствие культуры вообще (разумеется, в определенном, в научно-антропологическом смысле, все есть культура, пусть это даже будет культура сплевывания шелухи от семечек в трамвае или культура коммуникации перед мордобитием – «ты меня уважаешь?», но мы говорим в парадигме «культура – бескультурье», осознавая, что бескультурье и дикость тоже может описываться как вид «культуры»).

Не-культура, как и не-религия, не исключает сохранения тех или иных остаточных фрагментов, осколков. Но культура, как и религия – это система, это структура, это общность. Ношение крестика не делает человека христианином, ношение магендовида – евреем. Так и с культурой. Например, язык лишь часть национальной культуры, причем не самая важная.

Есть большой вопрос – а может ли быть настоящая украинская, полноценная культура на русском языке. Некоторые думают, что да, некоторые – что нет. Слишком уж мы близко. Мы уже точно, но не во всем, ощущаем необратимость процесса. Еще не США и Канада, которые с трудом понят что когда-то они были Британией, но скорее как Болгария и Греция, еще живо помнящие, что сделала им Турция. Наши же раны совсем свежие. Уже всем, (клинические имперцы и «третьеримцы» не в счет, это вопрос психиатрии) ясно, что мы не разделенная страна – как Кореи, как были Германии, а две принципиально различные, наконец, освободившиеся друг от друга, близкие, а потому максимально антагонистично настроенные. А своя страна, как и религия – может быть только одна. Хотя в последнее время всякое бывает – мы слышим то про православных с куклами вуду, то про католиков-магометан, то про «евреев за Иисуса» – но это как трансвестицизм – какую одежду не надевай, а ты какой-то пол точно имеешь, как не прикидывайся. Страну, как и религию, как и пол, можно изменить – но тогда у тебя будет другая, но тоже определенная принадлежность).

Констатация факта еще не означает завершение процесса. Рождение – это только начало развития, и Украина находится в самом начале своего формирования. Нам надо многое создать – прежде всего, в национальной украинской современной культуре. Мы еще не создали своих – любимых, полностью наших фигур, кодов и смыслов. Вот Лесь Подервянский, вот Брыних – переведи их хоть на китайский, все равно будут украинцами. (Так же, как Гашек останется чехом, а вовсе не «австро-венгром», а Джойс – ирландец, а не великобританец.) Кто еще у нас уже есть – по гамбургскому счету? Не наши вторичные аналоги Пушкина, Шекспира и Мопассана – а что-то такое, с чем мы можем и к людям выйти и себя осознать. Кира Муратова? Конечно, она безусловный гений, но из прошлой эпохи. Такими мы были. Сейчас другие. Наверно, не лучше – может, даже и похуже, но другие.

Украинская культура сама по себе эклектична и противоречива. Если говорить о религии (а религия важнейший элемент культуры), то их слишком много – православная, греко-католическая, католическая. Если говорить по национальному составу, то слишком разрушена его структура годами трижды проклятой советской власти. Большинство, конечно, отнесет себя к какой-то национальной группе, но что они знают о ней? Хорошо, если какие-то разрозненные фрагменты. Как быть собой, что это значит – быть украинским евреем, армянином, ромом, поляком, греком – многие просто себе не представляют, в отличие от того, как быть инженером или чиновником.

В поисках утраченной идентичности

Я не скрываю, что не считаю очень уж положительной идею определения своей идентичности по своему желанию. Лучше всего, когда идентичность определяется Всевышним и дается тебе по месту рождения. Довелось родиться в Крынычках, так уж не в Болехове. Раз мужчина, то и не женщина, а раз присудил тебе Бог родиться греком, китайцем или евреем, так и живи таким. Бывает, конечно, что вдруг сын еврейки и русского закричит полным голосом – я, мол, грузин, да еще и украинский интегральный националист. Да еще окажется, что это не подростковая блажь, а действительно всерьез. Что ж, пусть будет так, но это так же должно быть маргинально, как смена пола, как сердце с правой стороны, как человек с шестью пальцами – чудо природы, забавный аттракцион, только один день, спешите видеть.

У нас ситуация другая – нас всех сознательно лишали (и многих лишили) природной идентичности, превратив в манкуртов. Слава Богу, что есть пусть немногие, но те, кто может твердо – сознательно и осознано – сказать о себе: «Я – украинец», «Я – армянин», «Я – еврей». (Чуть легче с татарами, там идентичность выше – но это исключение). Таких, имеющих твердую и очевидную идентичность, меньшинство, а большинство даже не суржики, а так дворняжки, помесь таксы с сенбернаром – и в нору не полезешь за лисицей и путников на перевале Сен-Готард спасать не сможешь.

Что же делать? Вспомнить, что мы потенциально люди, а не атомы, а значит, мы можем обрести идентичность. Если точно не осознаешь, кто ты, если выпало тебе быть «манкуртом из новой общности» – становись украинцем, ибо современная Россия – не живой новый организм, выросший на трупе империи и СССР, а сам этот разлагающийся труп. Мы потратили почти впустую драгоценное время, а они шли назад – во тьму и морок, в Арканар, в Саракш.

А уж если ты являешься (или решил стать) украинцем –живи по-украински, твори по-украински, общайся на украинском, на любом, самом причудливом – и это будет по-украински, даже если будет звучать по-русски, так же как грузин, даже если говорит по-русски, то все равно – по-грузински. (Простите меня, любимые Булат Шалвович и Ира́клий Луарса́бович – но вы сами выбрали это – и стали великими русскими без остатка, также как Борис Леонидович, Иосиф Александрович и Михаил Михайлович, вы даже не сохранили хоть чуть-чуть, как Николай Васильевич и Михаил Аркадьевич. Возможно, где-то очень глубоко, «как странник бережет цветок далекой стороны», в вас и осталось что-то, кроме «виноградной косточки», но это не рассмотреть. Кстати, это примеры измененной идентичности и с большим успехом).

Но нас интересует не столько большинство, сколько национальные меньшинства, их потребности и нужды. То есть те, кто хочет не изменять, а сохранить свою идентичность, и даже возродить и усилить ее. Чтобы это случилось, тоже нужно украинское возрождение. Именно так – национальным меньшинствам, особенно в восточной Украине даже больше, чем основному населению важно, чтобы большинство и чувствовало себя украинцами, и было украинцами, и вело себя по-украински. Только так, в единстве и борьбе противоположностей, мы сможем строить сильные и сплоченные национальные общины, с подлинной национальной культурой, а не с ее эрзацем в «Доме культуры». Чтобы быть активным меньшинством, нам нужно кристаллизированное, сознательное, структурированное, а не аморфное большинство.

Нам – грузинам, армянам, евреям надо, чтобы вывески были на украинском языке, чтобы дети в садиках учили колядки, чтобы в трамваях звучала украинская речь, чтобы без украинского не было шанса на сколько-нибудь приличную работу или уважаемое положение в обществе.

Скажем так – украинский должен иметь хотя бы такой же статус, как иврит в Израиле. Иврит тоже возрожденный, а в значительной степени и сконструированный, язык. А уж культура израильская (не еврейская, а именно израильская) вообще явление in vitro, но ведь живет. Да еще как живет. И благодаря ивритскому доминированию (а не вопреки ему) в Израиле есть сплоченные грузинские, румынские, французские сообщества – не столько организации, сколько общины – и очень сильные, попробуй, проникни в занятую ими сферу. То же происходит и в других странах с сильной национальной общностью. Она помогает сохранить идентичность меньшинств, интеграция не приводит к растворению, к ассимиляции.

К нам это тоже относится. Только так мы можем стать сильными меньшинствами – в сильном украинском обществе. Если мы хотим стать сильными и сплоченными, невзирая на свою численность, мы должны постоянно ощущать давление среды и свою инаковость, свою особость.

«В борьбе обретешь ты право свое…»

Каковым же должно быть это давление? А таким, чтобы нам, меньшинствам, хотелось держаться друг друга, чтобы мы ощущали общность, желание поговорить со своими, ходить в свои клубы, встречаться в своих кафе, иметь свои профессиональные и культурные сферы. Нет, это не гетто. Это даже совсем не гетто, это даже не создаст национальные кварталы со своим колоритом, со своим особым запахом, который, кстати, обогащает общую культуру – вспомните Одессу, где греки, евреи, русские, украинцы, румыны жили не то чтобы отдельно, но уже точно не вместе, и всегда каждый знал, кто есть другой и к кому относится – к «мы» или к «они». Это не гетто, но это и не атомизированная культура. Не плавильный котел, но и не винегрет, где всего поровну. Это борщ с пампушками, который без пампушек и без чеснока, уже совсем не борщ, а среднестоловское «перьвое».

Но – это же пример из Российской Империи, скажете вы. Тюрьма народов! Ладно, хорошо. Возьмем Львов, изысканный западный Львов – один из прекраснейших городов на земле. Никакой России, одни культурные Габсбурги. Так вот, в городе Львове проживали хоть и рядом, почти вместе, но достаточно изолированно, несколько национальных общин: крупные – польская, немецкая, еврейская, украинская и несколько помельче – армянская, татарская и другие. И у каждой были свои храмы, свои лавочки, свои рестораны, свои клубы. Даже шахматные. В городе было четыре шахматных клуба – немецкий, еврейский, польский, украинский, и раз в год между ними проводился чемпионат. Каждый был кем-то, ибо, если ты не кто-то, ты – никто.

Пока жители, к примеру, Мариуполя не понимают, что они украинцы, или украинские греки, украинские евреи, украинские армяне, они будут никем. Конечно, надо знать меру, не надо доводить до абсурда. Тоталитаризм, слишком жесткое давление, поддерживаемое государственным насилием, может привести к замиранию жизни национальных меньшинств. Передозировка тоже вредна. Если раньше стоял вопрос уровня и статуса: быть ли второсортным национальным меньшинством в большом русскоязычном меньшинстве, или быть самостоятельным меньшинством в украинском большинстве, то сейчас вопрос так уже не стоит.

Сейчас вопрос стоит так – либо мы, национальные меньшинства, будем активно содействовать, стимулировать, инициировать и другими способами создавать мощную украинскую культуру, которая с неизбежностью будет взаимодействовать и выкристаллизовывать наши национальные сообщества, либо мы погрузимся в пучину имперско-советского безнационального мира, где высшим проявлением национальной идентичности была этническая преступность и академический танцевальный коллектив. Есть и еще худший вариант – таки попасть под «Русский мир», а это – то рабство, которое хуже смерти, ибо добавляет еще и бесчестие. Разница между «Русским миром» и «новым порядком» всегда была не очень значительной, а теперь они сходятся асимптотически.

Поэтому я обращаюсь ко всем национальным деятелям, лидерам национально-культурных организаций и их членам – перестаньте клянчить «Дома национальностей», «Фестивали дружбы», танцевальную самодеятельность и вокальные студии. Перестаньте хлопотать о пустяках. Требуйте сильной, мощной, современной украинской жизни, разнообразной и разнонаправленной, проводите акции в поддержку украинской жизни, например «Ми, грузини, розмовляємо українською, чому не розмовляєш ти?», используйте языки меньшинств (в том числе и русский) только для разговоров внутри сообщества. Если не уверен, что человек относится к «твоей» группе – говори по-украински. На любом виде украинского!

Нам нужна сильная Украина. Нам нужна состоявшаяся Украина. Нам нужна украинская Украина.

Иначе, зачем мы в ней живем?

Мир стал маленьким, и при желании можно поехать и жить почти куда угодно. Ну почти. Есть много красивых стран. Очень хороших, очень удобных. А Украина – одна, и мы живем в Украине не потому, что нам некуда больше деться, мы живем в Украине потому, что мы верим в нее, любим ее. Потому, что мы – украинские. Евреи, армяне, грузины…И прилагательное не менее важно, чем существительное.

Слава Украине!