Єдність у розмаїтті

О ЖИЗНИ ТЫ ЗНАЕШЬ ТЕПЕРЬ НЕСКОЛЬКО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДРУГИЕ

Аркадий БАБЧЕНКО, Россия

Когда я вернулся с той войны – с той еще, с самой первой – мне было семьдесят лет. Ремарк это очень хорошо описал – семнадцать и семьдесят одновременно. Семнадцать – потому что тебя заморозили в этом возрасте и последующие два твоих года не имели к этому миру никакого отношения, ты вернулся все тем же ребенком, каким уходил, пока твои сверстники взрослели. А семьдесят – потому что два года прошло лишь в этой, мирной, вселенной. А в той, военной – больше, намного больше. Настолько, что многие не смогли прожить.

О жизни ты знаешь теперь несколько больше, чем другие.

Даже больше, чем твои родители. Родители перестают иметь значение. Ты им больше ничего не должен. Та жизнь, которую они тебе дали, – закончилась там, в семнадцать. Они не смогли тебя защитить. А эту ты добыл себе сам.

Быть старше своих родителей… А родителям – потерять своего ребенка. Даже если вернулся – все равно потерять. Потому что это будет все равно уже не он. «Они вернули мне не моего сына»…

Разрушение семей – еще одно преступление, которое приносит в дом война. Те ублюдки, которые ее начинают.

Судить. Всех. Каждого. За все. И никак иначе.

Тогда, после первой войны, мне было семьдесят.

Сейчас, после пятой, после крайнего возвращения, я, кажется, начал понимать столетних.

Ну, знаете, когда они в пять утра специально просыпаются для того, чтобы вынести на улицу табуретку и весь день, улыбаясь, просидеть около крыльца, смотря на людей, машины, птичек, собачек, небо, солнце. На жизнь, в общем...

Аркадий, почему Вы перестали писать? Слушай, старик, классная тема есть, не хочешь съездить? Заждались новых репортажей, когда обратно в поля? Аркадий, англичане ждут новую книгу. И немцы тоже. И французы. И поляки вот контракт прислали. Привет, ты мое письмо получил? Аркадий, хотим пригласить Вас выступить в … на тему …. Аркадий, когда Вы все–таки напишете, что там было? Привет, не хочешь написать нам колонку? Приезжай, у нас тут опять веселуха началась, сегодня всю ночь тяжелым долбили…. Ты когда за командировку отчитаешься, уже год прошел!!! НЕНАВИЖУ!!!!

А ты сидишь на табуреточке, смотришь на небо, на солнышко, на облачка, на собачек… Улыбаешься… Дождик вот пошел…

Все таки хорошо, что тебя тогда не вывели под минометы с мешком на голове, да, дружище?

 

***

С какого-то момента мне стало совершенно плевать, что будет с этой страной. Более того – не просто плевать, не просто безразлично, а… Впрочем, прокуратура запрещает говорить, что я действительно думаю по этому поводу.

Я не могу ничего изменить в этой стране, где две трети населения съело свой мозг, где зомбоящик превратил людей в не желающую думать орущую протоплазму с пеной на губах – да ладно бы просто не думающую, действующую! – где сто миллионов фанатичных фашиствующих зомби вылезло на поверхность, где жены отказываются от своих погибших мужей–солдат за деньги, где родители своим молчанием отказываются от своих оказавшихся в плену сыновей, а дети приходят на могилу погибшего на «Курске» отца с портретом человека, сказавшего «Она утонула». И про десять долларов тоже сказавшего.

Мне совершенно плевать, как так произошло. Плевать на причины, по которым люди съели свой мозг. Плевать. Не интересует.

Мне уже даже не жаль, что у меня больше нет страны. Эта территория, населенная этими людьми – это не моя страна.

Впрочем, чего там, она всегда была такой. У них было десятилетие свободы, с девяносто первого по двухтысячный, они не завоевали эту свободу – им дали ее, дали бесплатно, даром, только живите, стройте свое будущее! – но они не могут жить свободными, им страшно жить свободными, и эту доставшуюся им бесплатно свободу они с величайшей радостью при первой же возможности обменяли обратно на «вертикаль власти», на «мочить в сортире», на стабильность, величие, подполковника кгб, портреты Сталина и крымнаш. Сами. Принесли обратно на блюдечке. Вместе с поводком и намордником.

Мне плевать, как так получилось. Плевать, что с ними будет. Плевать, что будет с этой территорией – именно территорией, страны уже нет, как нет и нации, лишь группки атомизированных озлобленных зомби, ненавидящих всех остальных, кто не входит в их стаю. Плевать.

Жизнь в гетто – любви к гетто не способствует.

Я ничего не могу изменить, хотя видит бог, я пытался. Я правда пытался.

И если бы эта страна провалилась в яму сама по себе – еще полбеды. Но ей же мало убивать только своих собственных граждан. Ей же обязательно нужно убивать еще и чужих. Жечь в танках не только своих детей, но и чужих. Зомби не хотят убивать только друг друга. Зомби хотят убивать еще и людей.

Да, империя разваливается, по историческим меркам ей осталось недолго, и что будет дальше – очередная кровавая гражданская мясорубка ли, нефть в обмен на продовольствие и внешнее управление ли, Китай ли от моря до моря, группка дробленых бандитских православных днр–лнр, от которых весь остальной мир отгородится каменной стеной, отобрав предварительно ядерную дубинку, православный игил или настоящий игил и неизменно последующее за ним средневековье в прямом смысле этого слова – уже плевать.

Как именно умрет эта территория – уже не важно. Мне уже не важно.

Страшно лишь от того, что Мордор, издыхая, утащит с собой еще тысячи и тысячи жизней нормальных людей.

Я ничего не могу изменить в этой стране. Я пытался – мы пытались – но не смогли. Их больше. Их много. Их миллионы.

Но все равно – извините.

facebook.com